Гоголь, Николай Васильевич

Николай Васильевич Гоголь

Дата рождения: 20 марта (1 апреля) 1809
Место рождения: Большие Сорочинцы, Украина
Дата смерти: 21 февраля (4 марта) 1852
Место смерти: Москва, Россия
Гражданство: Россия
Род деятельности:
Произведения на сайте Lib.Ru

Никола́й Васи́льевич Го́голь (20 марта (1 апреля) 1809, с. Большие Сорочинцы — 21 февраля (4 марта) 1852, Москва) — один из величайших русских писателей.

Содержание

Ранние годы

Он родился в местечке Сорочинцы (на границе Полтавского и Миргородского уездов) и происходил из старинного украинского рода; в смутные времена Украины некоторые из его предков приставали и к польскому шляхетству, и еще дед Гоголя, Афанасий Демьянович, писал в официальной бумаге, что «его предки, фамилией Гоголь, польской нации», хотя сам он был настоящий украинец, а некоторые считали его прототипом героя «Старосветских помещиков».

Прадед, Ян Гоголь, питомец Киевской академии, «вышедши в российскую сторону», поселился в Полтавском крае (в настоящее время — Полтавская область Украины), и от него пошло прозвание «Гоголей-Яновских». Сам Гоголь, по-видимому, не знал о происхождении этой прибавки и впоследствии отбросил ее, говоря, что её поляки выдумали. Отец Гоголя, Василий Афанасьевич, умер, когда сыну было 15 лет; но полагают, что сценическая деятельность отца, который был человек веселого характера и замечательный рассказчик, не осталась без последствий и определила интересы будущего писателя, у которого рано проявилась склонность к театру.

Жизнь в деревне до школы и после, в каникулы, шла в полнейшей обстановке украинского быта, как панского, так и крестьянского. В этих впечатлениях был корень позднейших украинских повестей Гоголя, его исторических и этнографических интересов; впоследствии из Петербурга Гоголь постоянно обращался к матери, когда ему требовались новые бытовые подробности для его повестей. Влиянию матери приписывают задатки религиозности, впоследствии овладевшей всем существом Гоголя, а также и недостатки воспитания: мать окружала его настоящим обожанием, и это могло быть одним из источников его самомнения, которое, с другой стороны, рано порождалось инстинктивным сознанием таившейся в нем гениальной силы.

Десяти лет Гоголя отвезли в Полтаву для приготовления к гимназии, к одному из местных учителей; затем он поступил в гимназию высших наук в Нежине (с мая 1821 по июнь 1828), где был сначала своекоштным, потом пансионером гимназии. Гоголь не был прилежным учеником, но обладал прекрасною памятью, за несколько дней готовился к экзаменам и переходил из класса в класс; он быль очень слаб в языках и делал успехи только в рисовании и русской словесности.

В плохом обучении была, по-видимому, виновата и сама гимназия высших наук, на первое время не слишком хорошо организованная; например, преподаватель словесности был поклонник Хераскова и Державина и враг новейшей поэзии, в том числе и Пушкина.

Недостатки школы восполнялись самообразованием в кружке товарищей, где нашлись люди, разделявшие с Гоголем литературные интересы (Высоцкий, по-видимому, имевший тогда на него немалое влияние; А. С. Данилевский, оставшийся его другом на всю жизнь, как и Н. Прокопович; Нестор Кукольник, с которым, впрочем, Гоголь никогда не сходился).

Товарищи выписывали в складчину журналы; затеяли свой рукописный журнал, где Гоголь много писал в стихах. С литературными интересами развилась и любовь к театру, где Гоголь, уже тогда отличавшийся необычным комизмом, был самым ревностным участником (еще со второго года пребывания в Нежине). Юношеские опыты Гоголя складывались в стиле романтической риторики — не во вкусе Пушкина, которым Гоголь уже тогда восхищался, а скорее во вкусе Бестужева-Марлинского.

Смерть отца была тяжелым ударом для всей семьи. Заботы о делах ложатся и на Гоголя; он дает советы, успокаивает мать, должен думать о будущем устройстве своих собственных дел. К концу пребывания в гимназии он мечтает о широкой общественной деятельности, которая, однако, видится ему вовсе не на литературном поприще; без сомнения под влиянием всего окружающего, он думает выдвинуться и приносить пользу обществу на службе, к которой на деле он был совершенно неспособен. Таким образом планы будущего были неясны; но любопытно, что Гоголем владела глубокая уверенность, что ему предстоит широкое поприще; он говорит уже об указаниях провидения и не может удовлетвориться тем, чем довольствуются простые обыватели, по его выражению, какими было большинство его нежинских товарищей.

Петербург

В декабре 1828 Гоголь выехал в Петербург. Здесь на первый раз ждало его жестокое разочарование: его скромные средства оказались в большом городе слишком незначительными; блестящие надежды не осуществлялись так скоро, как он ожидал. Его письма домой за то время смешаны из этого разочарования и из широких ожиданий в будущем, хотя и туманных. В запасе у него было много характера и практической предприимчивости: он пробовал поступить на сцену, стать чиновником, отдаться литературе.

В актёры его не приняли; служба была так бессодержательна, что он стал ею тотчас тяготиться; тем сильнее привлекало его литературное поприще. В Петербурге он на первое время очутился в украинском кружке, отчасти из прежних товарищей. Он нашел, что Украина (или, как говорили в то время — Малороссия) возбуждает в обществе интерес; испытанные неудачи обратили его поэтические мечтания к родной Украине, и отсюда возникли первые планы труда, который должен был дать исход потребности художественного творчества, а также принести и практическую пользу: это были планы «Вечеров на хуторе близ Диканьки».

Но ещё раньше он издал под псевдонимом В. Алова романтическую идиллию «Ганц Кюхельгартен» (1829), которая была написана еще в Нежине (он сам пометил ее 1827 годом) и герою которой приданы те идеальные мечты и стремления, какими он сам был исполнен в последние годы нежинской жизни. Вскоре по выходе книжки в свет он сам уничтожил ее тираж, когда критика отнеслась неблагосклонно к его произведению.

В беспокойном искании жизненного дела Гоголь в это время отправился за границу, морем в Любек, но через месяц вернулся опять в Петербург (в сентябре 1829) и после загадочно оправдывал эту странную выходку тем, что Бог указал ему путь в чужую землю, или ссылался на какую-то безнадежную любовь: в действительности он бежал oт самого себя, от разлада своих высоких, а также высокомерных мечтаний с практическою жизнью. «Его тянуло в какую-то фантастическую страну счастья и разумного производительного труда», — говорит его биограф; такой страной представлялась ему Америка. На деле вместо Америки он попал на службу в департамент уделов (апрель, 1830) и оставался там до 1832 года. Еще раньше одно обстоятельство оказало решительное влияние на его дальнейшую судьбу и на его литературную деятельность: это было сближение с кругом Жуковского и Пушкина.

Неудача с «Ганцем Кюхельгартеном» была уже некоторым указанием на необходимость другого литературного пути; но еще раньше, с первых месяцев 1828 г., Гоголь осаждает мать просьбами о присылке ему сведений об украинских обычаях, преданиях, костюмах, а также о присылке «записок, веденных предками какой-нибудь старинной фамилии, рукописей стародавних» и пр. Все это был материал для будущих рассказов из украинского быта и преданий, которые стали первым началом его литературной славы. Он уже принимал некоторое участие в изданиях того времени: в начале 1830 г. в старых «Отечественных записках» Свиньина был напечатан (с правками редакции) «Вечер накануне Ивана Купала»; в то же время (1829) были начаты или написаны «Сорочинская ярмарка» и «Майская ночь».

Другие сочинения Гоголь печатал тогда в изданиях барона Дельвига, «Литературной газете» и «Северных цветах», где, например, была помещена глава из исторического романа «Гетман». Быть может, Дельвиг рекомендовал его Жуковскому, который принял Гоголя с большим радушием: по-видимому, между ними с первого раза сказалось взаимное сочувствие людей, родственных по любви к искусству, по религиозности, наклонной к мистицизму, — после они сблизились очень тесно.

Жуковский сдал молодого человека на руки Плетнёву c просьбой его пристроить, и действительно, уже в феврале 1831 г. Плетнев рекомендовал Гоголя на должность учителя в Патриотическом институте, где сам был инспектором. Узнав ближе Гоголя, Плетнев ждал случая «подвести его под благословение Пушкина»: это случилось в мае того же года. Вступление Гоголя в этот круг, вскоре оценивший в нем великий зарождающийся талант, имело великое влияние на всю его судьбу. Перед ним раскрывалась наконец перспектива широкой деятельности, о которой он мечтал, — но на поприще не служебном, а литературном.

В материальном отношении Гоголь могло помочь то, что, кроме места в институте, Плетнев предоставил ему возможность вести частные занятия у Лонгиновых, Балабиных, Васильчиковых; но главное было в нравственном влиянии, какое встретил Гоголь в новой среде. Он вошел в круг лиц, стоявших во главе русской художественной литературы: его давние поэтические стремления могли развиваться во всей широте, инстинктивное понимание искусства могло стать глубоким сознанием; личность Пушкина произвела на него чрезвычайное впечатление и навсегда осталась для него предметом поклонения. Служение искусству становилось для него высоким и строгим нравственным долгом, требования которого он старался исполнять свято.

Отсюда, между прочим, и его медлительная манера работы, долгое определение и выработка плана и всех подробностей. Общество людей с широким литературным образованием и вообще было полезно для юноши с весьма скудными познаниями, вынесенными из школы: его наблюдательность становится глубже, и с каждым новым произведением повышалось качество художественного творчества. У Жуковского Гоголь встречал избранный круг, частью литературный, частью аристократический; в последнем у него вскоре завязались отношения, сыгравшие в будущем немалую роль в его жизни, например, с Виельгорскими; у Балабиных он встретился с блестящей фрейлиной А. О. Росетти, впоследствии Смирновой. Горизонт его жизненных наблюдений расширялся, давнишние стремления получали почву, и высокое понятие Гоголя о своем предназначении становилось предельным самомнением: с одной стороны, его настроение становилось возвышенно идеалистичным, с другой, возникли и предпосылки для глубоких ошибок, какими отмечены последние годы его жизни.

Эта пора была самою деятельной эпохой его творчества. После небольших трудов, выше частью названных, его первым крупным литературным делом, положившим начало его славе, были «Вечера на хуторе близ Диканьки. Повести, изданные пасичником Рудым Паньком», вышедшие в Петербурге в 1831 и 1832 гг., двумя частями (в первой были помещены «Сорочинская ярмарка», «Вечер накануне Ивана Купала», «Майская ночь, или утопленница», «Пропавшая грамота»; во второй — «Ночь перед Рождеством», «Страшная месть, старинная быль», «Иван Федорович Шпонька и его тетушка», «Заколдованное место»).

Известно, какое впечатление произвели на Пушкина эти рассказы, изображавшие невиданным прежде образом картины украинского быта, блиставшие веселостью и тонким юмором; на первый раз не была понята вся глубина этого таланта, способного на великие создания. Следующими сборниками были сначала «Арабески», потом «Миргород», оба вышедшие в 1835 и составленные частично из статей, опубликованных в 18301834 гг., а частично из новых произведений, публиковавшихся впервые. Литературная слава Гоголя стала бесспорной.

Он вырос и в глазах его ближайшего круга, и в особенности в сочувствиях молодого литературного поколения; оно уже угадывало в нем великую силу, которой предстоит совершить переворот в ходе нашей литературы. Тем временем в личной жизни Гоголь происходили события, различным образом влиявшие на внутренний склад его мыслей и фантазий и на его внешние дела. В 1832 он в первый раз был на родине после окончания курса в Нежине. Путь лежал через Москву, где он познакомился с людьми, которые стали потом его более или менее близкими друзьями: с Погодиным, Максимовичем, Щепкиным, С. Т. Аксаковым.

Пребывание дома сначала окружало его впечатлениями родной любимой обстановки, воспоминаниями прошлого, но затем и тяжелыми разочарованиями. Домашние дела были расстроены; сам Гоголь уже не был восторженным юношей, каким оставил родину: жизненный опыт научил его вглядываться глубже в действительность и за ее внешней оболочкой видеть ее часто печальную, даже трагическую основу. Уже вскоре его «Вечера» стали казаться ему поверхностным юношеским опытом, плодом той «молодости, во время которой не приходят на ум никакие вопросы».

Украинская жизнь и в это время доставляла материал для его фантазии, но настроение было уже иное: в повестях «Миргорода» постоянно звучит эта грустная нота, доходящая до высокого пафоса. Вернувшись в Петербург, Гоголь усиленно работал над своими произведениями: это была вообще самая деятельная пора его творческой деятельности; он продолжал, вместе с тем, строить планы жизни.

С конца 1833 он увлекся мыслью столь же несбыточной, как были его прежние планы относительно службы: ему казалось, что он может выступить на учёное поприще. В то время готовилось открытие Киевского университета, и он мечтал занять там кафедру истории, которую преподавал девицам в Патриотическом институте. В Киев приглашали Максимовича; Гоголь думал основаться вместе с ним в Киеве, желал зазвать туда и Погодина; в Киеве ему представлялись, наконец, русские Афины, где сам он думал написать нечто небывалое по всеобщей истории, а вместе с тем изучать украинскую старину.

К его огорчению, оказалось, что кафедра истории была отдана другому лицу; но зато вскоре ему предложена была такая же кафедра в Петербургском университете, конечно, благодаря влиянию его высоких литературных друзей. Он действительно занял эту кафедру; раз или два ему удалось прочесть эффектную лекцию, но затем задача оказалась ему не по силам, и он сам отказался от профессуры в 1835 году. Это была, конечно, большая самонадеянность; но вина его была не так велика, если вспомнить, что планы Гоголя не казались странными ни его друзьям, в числе которых были Погодин и Максимович, сами профессора, ни министерству просвещения, которое сочло возможным дать профессуру молодому человеку, кончившему с грехом пополам курс гимназии; так невысок был еще весь уровень тогдашней университетской науки.

В 1832 году его работы несколько приостановились за всякими домашними и личными хлопотами; но уже в 1833 он снова усиленно работает, и результатом этих годов были два упомянутые сборника. Сначала вышли «Арабески» (две части, СПб., 1835), где было помещено несколько статей популярно-научного содержания по истории и искусству («Скульптура, живопись и музыка»; несколько слов о Пушкине; об архитектуре; о картине Брюллова; о преподавании всеобщей истории; взгляд на состояние Украины; об украинских песнях и пр.), но вместе с тем и новые повести: «Портрет», «Невский проспект» и «Записки сумасшедшего».

Потом в том же году вышел «Миргород. Повести, служащие продолжением Вечеров на хуторе близ Диканьки» (две части, СПб., 1835). Здесь помещен был целый ряд произведений, в которых раскрывались новые поразительные черты таланта Гоголь В первой части «Миргорода» появились «Старосветские помещики» и «Тарас Бульба»; во второй — «Вий» и «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем».

«Тарас Бульба» явился здесь в первом очерке, который гораздо шире был разработан Гоголь впоследствии (1842). Будучи профессиональным историком, Гоголь использовал фактические материалы для построения сюжета и разработки характерных персонажей романа. События, легшие в основу романа - крестьянско-казацкие восстания 1637-38 гг., предводительствуемые Гуней и Острянином. По всей видимости, писатель использовал дневники польского очевидца этих событий - войскового капеллана Симона Окольского.

К началу тридцатых годов относятся замыслы и некоторых других произведений Гоголя, таких как знаменитая «Шинель», «Коляска», может быть, «Портрет» в его переделанной редакции; эти произведения явились в «Современнике» Пушкина (1836) и Плетнева (1842) и в первом собрании сочинений (1842); к более позднему пребыванию в Италии относится «Рим» в «Москвитянине» Погодина (1842).

К 1834 относят и первый замысел «Ревизора». Сохранившиеся рукописи Гоголя указывают, что он работал над своими произведениями чрезвычайно тщательно: по тому, что уцелело из этих рукописей, видно, как произведение в его известной нам, законченной форме вырастало постепенно из первоначального очерка, все более осложняясь подробностями и достигая наконец той удивительной художественной полноты и жизненности, с какими мы знаем их по завершении процесса, тянувшегося иногда целые годы.

Известно, что основной сюжет «Ревизора», как и сюжет «Мертвых Душ», был сообщен Гоголю Пушкиным; но понятно, что в том и другом случае все создание, начиная от плана и до последних частностей, было плодом собственного творчества Гоголя: анекдот, который мог быть рассказан в нескольких строках, превращался в богатое художественное произведение.

«Ревизор», кажется, в особенности вызвал у Гоголь эту бесконечную работу определения плана и деталей исполнения; существует целый ряд набросков, в целом и частями, и первая печатная форма комедии явилась в 1836. Старая страсть к театру овладела Гоголем в чрезвычайной степени: комедия не выходила у него из головы; его томительно увлекала мысль стать лицом к лицу с обществом; он с величайшей заботливостью старался, чтобы пьеса была исполнена согласно с его собственной идеей о характерах и действии; постановка встречала разнообразные препятствия, в том числе цензурные, и наконец могла осуществиться только по воле императора Николая.

«Ревизор» имел необычайное действие: ничего подобного не видела русская сцена; действительность русской жизни была передана с такою силой и правдой, что хотя, как говорил сам Гоголь, дело шло только о шести провинциальных чиновниках, оказавшихся плутами, на него восстало все то общество, которое почувствовало, что дело идет о целом принципе, о целом порядке жизни, в котором и само оно пребывает.

Но, с другой стороны, комедия встречена была с величайшим энтузиазмом теми лучшими элементами общества, которые сознавали существование этих недостатков и необходимость обличения, и в особенности молодым литературным поколением, увидевшим здесь еще раз, как в прежних произведениях любимого писателя, целое откровение, новый, возникающий период русского художества и русской общественности.

Это последнее впечатление было, вероятно, не вполне понятно Гоголю: он не задавался еще столь широкими общественными стремлениями или надеждами, как его молодые почитатели; он стоял вполне на точке зрения своих друзей Пушкинского круга, хотел только больше честности и правды в данном порядке вещей, и потому-то его особенно поразили те вопли осуждения, которые поднялись против него. Впоследствии, в «Театральном разъезде после представления новой комедии», он, с одной стороны, передал то впечатление, какое произвел «Ревизор» в различных слоях общества, а с другой — высказал свои собственные мысли о великом значении театра и художественной правды.

Первые драматические планы явились у Гоголь еще раньше «Ревизора». В 1833 году он поглощен был комедией «Владимир 3-й степени»; она не была им докончена, но материал ее послужил для нескольких драматических эпизодов, как «Утро делового человека», «Тяжба», «Лакейская» и «Отрывок». Первая из этих пьес явилась в «Современнике» Пушкина (1836), остальные — в первом собрании его сочинений (1842).

В том же собрании явились в первый раз «Женитьба», первые наброски которой относятся к тому же 1833, и «Игроки», задуманные в половине 1830-х годов. Утомленный усиленными работами последних лет и нравственными тревогами, каких стоил ему «Ревизор», Гоголь решился отдохнуть вдали от этой толпы общества, под другим небом.

В июне 1836 он уехал за границу, где пробыл потом, с перерывами приездов в Россию, в течение многих лет. Пребывание в «прекрасном далеке» на первый раз укрепило и успокоило его, дало ему возможность завершить его величайшее произведение, «Мертвые души» — но стало зародышем и глубоко фатальных явлений. Разобщение с жизнью, усиленное удаление в самого себя, экзальтация религиозного чувства повели к пиетистическому преувеличению, которое закончилось его последней книгой, составившей как бы отрицание его собственного художественного дела…

Выехав за границу, он жил в Германии, Швейцарии, зиму провел с А. Данилевским в Париже, где встретился и особенно сблизился со Смирновой и где его застало известие о смерти Пушкина, страшно его поразившее.

В марте 1837 он был в Риме, который чрезвычайно ему полюбился и стал для него как бы второй родиной. Европейская политическая и общественная жизнь всегда оставалась чужда и совсем незнакома Гоголь; его привлекала природа и произведения искусства, а Рим в то время представлял именно эти интересы. Гоголь изучал памятники древности, картинные галереи, посещал мастерские художников, любовался народной жизнью и любил показывать Рим, «угощать» им приезжих русских знакомых и приятелей.

Но в Риме он и усиленно работал: главным предметом этой работы были «Мертвые души», задуманные еще в Петербурге в 1835; здесь же, в Риме закончил он «Шинель», писал повесть «Анунциата», переделанную потом в «Рим», писал трагедию из быта запорожцев, которую, впрочем, после нескольких переделок уничтожил.

Осенью 1839 он вместе с Погодиным отправился в Россию, в Москву, где его с восторгом встретили Аксаковы. Потом он поехал в Петербург, где ему надо было взять сестер из института; затем опять вернулся в Москву; в Петербурге и в Москве он читал ближайшим друзьям законченные главы «Мертвых душ».

Устроив свои дела, Гоголь опять отправился за границу, в любимый Рим; друзьям он обещал вернуться через год и привести готовый первый том «Мертвых душ». К лету 1841 года этот первый том был готов. В сентябре этого года Гоголь отправился в Россию печатать свою книгу.

Ему снова пришлось пережить тяжелые тревоги, какие испытал он некогда при постановке на сцену «Ревизора». Книга была представлена сначала в московскую цензуру, которая собиралась совсем запретить её; затем книга отдана в цензуру петербургскую и благодаря участию влиятельных друзей Гоголя была, с некоторыми исключениями, дозволена. Она вышла в свет в Москве («Похождения Чичикова или Мертвые души, поэма Н. Гоголь», М. 1842).

В июне Гоголь опять уехал за границу. Это последнее пребывание за границей было окончательным переломом в душевном состоянии Гоголь Он жил то в Риме, то в Германии, во Франкфурте, Дюссельдорфе, то в Ницце, то в Париже, то в Остенде, часто в кружке его ближайших друзей, Жуковского, Смирновой, Виельгорских, Толстых, и в нем все сильнее развивалось то пиетистическое направление, о котором упомянуто выше.

Высокое представление о своем таланте и лежащей на нем обязанности повело его к убеждению, что он творит нечто провиденциальное: для того, чтобы обличать людские пороки и широко смотреть на жизнь, надо стремиться к внутреннему совершенствованию, которое дается только богомыслием. Несколько раз пришлось ему перенести тяжелые болезни, которые еще увеличивали его религиозное настроение; в своем кругу он находил удобную почву для развития религиозной экзальтации — он принимал пророческий тон, самоуверенно делал наставления своим друзьям и в конце концов приходил к убеждению, что сделанное им до сих пор было недостойно той высокой цели, к которой он считал себя призванным. Если прежде он говорил, что первый том его поэмы есть не больше, как крыльцо к тому дворцу, который в нем строится, то в это время он готов был отвергать все им написанное, как греховное и недостойное его высокого посланничества.

Однажды, в минуту тяжелого раздумья об исполнении своего долга, он сжег второй том «Мертвых душ», принес его в жертву Богу, и его уму представилось новое содержание книги, просветленное и очищенное; ему казалось, что он понял, как надо писать, чтобы «устремить все общество к прекрасному». Началась новая работа, а тем временем его заняла другая мысль: ему скорее хотелось сказать обществу то, что он считал для него полезным, и он решил собрать в одну книгу все писанное им в последние годы к друзьям в духе своего нового настроения и поручил издать эту книгу Плетневу. Это были «Выбранные места из переписки с друзьями» (СПб, 1847).

Большая часть писем, составляющих эту книгу, относится к 1845 и 1846 годам, той поре, когда это настроение Гоголя достигло своего высшего развития. Книга произвела тяжелое впечатление даже на личных друзей Гоголь своим тоном пророчества и учительства, проповедью смирения, из-за которой виднелось, однако, крайнее самомнение; осуждениями прежних трудов, в которых русская литература видела одно из своих лучших украшений; полным одобрением тех общественных порядков, несостоятельность которых была ясна просвещенным людям без различия партий.

Но впечатление книги на литературных поклонников Гоголя было удручающее. Высшая степень негодования, возбужденного «Выбранными местами», выразилась в известном (неизданном в России) письме Белинского, на которое Гоголь не умел ответить.

По-видимому, он до конца не отдал себе отчета в этом значении своей книги. Нападения на нее он объяснял отчасти и своей ошибкой, преувеличением учительского тона, и тем, что цензура не пропустила в книге нескольких важных писем; но нападения прежних литературных приверженцев он мог объяснить только расчетами партий и самолюбий. Общественный смысл этой полемики от него ускользал; сам он, давно оставив Россию, сохранял те неопределенные общественные понятия, какие приобрел в старом Пушкинском кружке, был чужд возникшему с тех пор литературно-общественному брожению и видел в нем только эфемерные споры литераторов.

В подобном смысле были им тогда написаны «Предисловие ко второму изданию Мертвых Душ»; «Развязка Ревизора», где свободному художественному созданию он хотел придать натянутый характер какой-то нравоучительной аллегории, и «Предуведомление», где объявлялось, что четвертое и пятое издание «Ревизора» будут продаваться в пользу бедных… Неудача книги произвела на Гоголя подавляющее действие. Он должен был сознаться, что ошибка была сделана; даже друзья, как С. Т. Аксаков, говорили ему, что ошибка была грубая и жалкая; сам он сознавался Жуковскому: «я размахнулся в моей книге таким Хлестаковым, что не имею духу заглянуть в нее».

В его письмах с 1847 года уже нет прежнего высокомерного тона проповедничества и учительства; он увидел, что описывать русскую жизнь можно только посреди неё и изучая ее. Убежищем его осталось религиозное чувство: он решил, что не может продолжать работы, не исполнив давнишнего намерения поклониться Святому Гробу. В конце 1847 года он переехал в Неаполь и в начале 1848 года отплыл в Палестину, откуда через Константинополь и Одессу вернулся окончательно в Россию.

Пребывание в Иерусалиме не произвело того действия, какого он ожидал. «Еще никогда не был я так мало доволен состоянием сердца своего, как в Иерусалиме и после Иерусалима, — говорит он. — У Гроба Господня я был как будто затем, чтобы там на месте почувствовать, как много во мне холода сердечного, как много себялюбия и самолюбия».

Свои впечатления от Палестины Гоголь называет сонными; застигнутый однажды дождем в Назарете, он думал, что просто сидит в России на станции. Он пробыл конец весны и лето в деревне у матери, а 1 сентября переехал в Москву; лето 1849 года проводил у Смирновой в деревне и в Калуге, где муж Смирновой был губернатором; лето 1850 года прожил опять в своей семье; потом жил некоторое время в Одессе, был еще раз дома, а с осени 1851 года поселился опять в Москве, где жил в доме А. П. Толстого.

Он продолжал работать над вторым томом «Мертвых душ» и читал отрывки из него у Аксаковых, но в нем продолжалась та же мучительная борьба между художником и пиетистом, которая шла в нем с начала сороковых годов. По своему обыкновению, он много раз переделывал написанное, вероятно, поддаваясь то одному, то другому настроению. Между тем его здоровье все более слабело; в январе 1852 года его поразила смерть жены Хомякова, которая была сестрой его друга Языкова; им овладел страх смерти; он бросил литературные занятия, стал говеть на масленице; однажды, когда он проводил ночь в молитве, ему послышались голоса, говорившие, что он скоро умрет.

Однажды ночью среди религиозных размышлений им овладел религиозный ужас и сомнение, что он не так исполнил долг, наложенный на него Богом; он разбудил слугу, велел открыть трубу камина и, отобрав из портфеля бумаги, сжег их. На утро, когда его сознание прояснилось, он с раскаянием рассказал об этом гр. Толстому и считал, что это сделано было под влиянием злого духа; с тех пор он впал в мрачное уныние и через несколько дней умер, 21 февраля 1852. Он похоронен в Москве, в Даниловом монастыре, и на его памятнике помещены слова пророка Иеремии: «Горьким моим словом посмеюся».

Значение творчества

Изучение исторического значения Гоголя не завершено. Его деятельность представляет разнообразные стороны, которые выясняются с ходом самой истории.

В первое время, когда исследуя последние факты деятельности Гоголя, предполагалось, что она представляет два периода: один, где он служил прогрессивным стремлениям общества, и другой, когда он стал открыто на стороне неподвижного консерватизма.

Более внимательное изучение биографии Гоголя, особенно его переписки, раскрывавшей его внутреннюю жизнь, показало, что как, по-видимому, ни противоположны мотивы его повестей, «Ревизора» и «Мертвых душ», с одной стороны, и «Выбранных мест» — с другой, в самой личности писателя не было того перелома, какой в ней предполагался, не было брошено одно направление и принято другое, противоположное; напротив, это была одна цельная внутренняя жизнь, где уже в раннюю пору были задатки позднейших явлений, где не прекращалась основная черта этой жизни — служение искусству; но эта личная жизнь была надломлена теми противоречиями, с какими ей пришлось считаться в духовных началах жизни и в действительности.

Гоголь не был мыслителем, но это был великий художник. О свойствах своего таланта сам он говорил: «У меня только то и выходило хорошо, что взято было мной из действительности, из данных, мне известных»….. «Воображение мое до сих пор не подарило меня ни одним замечательным характером и не создало ни одной такой вещи, которую где-нибудь не подметил мой взгляд в натуре». Нельзя было проще и сильнее указать ту глубокую основу реализма, которая лежала в его таланте; но великое свойство его дарования заключалось и в том, что эти черты действительности он возводил «в перл создания». И изображенные им лица не были повторения действительности: они были целыми художественными типами, в которых была глубоко понята человеческая природа.

Его герои, как редко у кого-либо другого из русских писателей, становились нарицательными именами, и до него в нашей литературе не было примера, чтобы в самом скромном человеческом существовании была открываема так поразительно внутренняя жизнь.

Другая личная черта Гоголь заключалась в том, что с самых ранних лет, с первых проблесков молодого сознания его волновали возвышенные стремления, желание послужить обществу чем-то высоким и благотворным; с ранних лет ему было ненавистно ограниченное самодовольство, лишенное внутреннего содержания, и эта черта сказалась потом, в 1830-х, сознательным желанием обличать общественные язвы и испорченность, и она же развилась в высокое представление о значении искусства, стоящего над толпой как высшее просветление идеала…

Но Гоголь был человеком своего времени и общества. Из школы он вынес немного; не мудрено, что у юноши не было определенного образа мыслей; но для этого не было задатка и в его дальнейшем образовании. Его мнения о коренных вопросах нравственности и общественной жизни оставались патриархально-простодушными.

В нем созревал могущественный талант, — его чувство и наблюдательность глубоко проникали в жизненные явления, — но его мысль не останавливалась на причинах этих явлений. Он рано был исполнен великодушного и благородного стремления к человеческому благу, сочувствия к человеческому страданию; он находил для их выражения возвышенный поэтический язык, глубокий юмор и потрясающие картины; но эти стремления оставались на степени чувства, художественного проницания, идеальной отвлеченности — в том смысле, что при всей их силе Гоголь не переводил их в практическую мысль улучшения общественного, и когда стали указывать ему иную точку зрения, он уже не мог понять ее…

Все коренные представления Гоголя о жизни и литературе были представления Пушкинского круга. Гоголь вступал в него юношей, а лица этого круга были уже люди зрелого развития, более обширного образования, значительного положения в обществе; Пушкин и Жуковский — на верху своей поэтической славы. Старые предания Арзамаса развились в культ отвлеченного художества, приводивший в конце концов к удалению от вопросов действительной жизни, с которым естественно сливался консервативный взгляд в предметах общественных.

Кружок преклонялся перед именем Карамзина, увлекался славою России, верил в будущее ее величие, не имел сомнений относительно настоящего и, негодуя на недостатки, которых нельзя было не видеть, приписывал их только недостатку в людях добродетели, неисполнению законов. К концу тридцатых годов, еще при жизни Пушкина, начался поворот, показывавший, что его школа перестала удовлетворять возникавшим новым стремлениям общества.

Позднее кружок все больше уединялся от новых направлений и враждовал с ними; по его идеям, литература должна была витать в возвышенных областях, чуждаться прозы жизни, стоять «выше» общественного шума и борьбы: это условие могло только сделать ее поприще односторонним и не очень широким…

Художественное чувство кружка было, однако, сильно и оценило своеобразный талант Гоголя, кружок приложил заботы и о его личных делах…

Пушкин ожидал от произведений Гоголя больших художественных достоинств, но едва ли ожидал их общественного значения, как потом не вполне его оценивали друзья Пушкина и как сам Гоголь готов был отрицаться от него…

Позднее Гоголь сблизился с кругом славянофильским, или собственно с Погодиным и Шевыревым, С. Т. Аксаковым и Языковым; но он остался совершенно чужд теоретическому содержанию славянофильства, и оно ничем не повлияло на склад его творчества. Кроме личной приязни, он находил здесь горячее сочувствие к своим произведениям, а также и к своим религиозным и мечтательно-консервативным идеям. Но потом в старшем Аксакове он встретил и отпор ошибкам и крайностям «Выбранных мест»…

Самым резким моментом столкновения теоретических представлений Гоголя с действительностью и стремлениями просвещеннейшей части общества было письмо Белинского; но было уже поздно, и последние годы жизни Гоголь прошли, как сказано, в тяжкой и бесплодной борьбе художника и пиетиста. Эта внутренняя борьба писателя представляет не только интерес личной судьбы одного из величайших писателей русской литературы, но и широкий интерес общественно-исторического явления: на личности и деятельности Гоголь отразилась борьба нравственно-общественных элементов — господствующего консерватизма, и запросов личной и общественной свободы и справедливости, борьба старого предания и критической мысли, пиетизма и свободного искусства.

Для самого Гоголь эта борьба осталась неразрешенной; он был сломлен этим внутренним разладом, но тем не менее значение основных произведений Гоголь для литературы было чрезвычайно глубокое. Не говоря о чисто художественных достоинствах исполнения, которые после Пушкина еще повысили уровень возможного художественного совершенства у писателей, писавший позже Гоголя, его глубокий психологический анализ не имел равного себе в предшествующей литературе и открывал широкий путь наблюдений, каких делалось так много впоследствии.

Даже его первые произведения, столь строго потом осуждаемые им «Вечера», без сомнения, немало способствовали укреплению того любящего отношения к народу, которое так развилось впоследствии. «Ревизор» и «Мертвые души» были невиданным до тех пор пламенным протестом против ничтожества и испорченности общественной жизни; этот протест вырывался из личного нравственного идеализма, не имел никакой определенной теоретической основы, но это не помешало ему произвести поражающее впечатление нравственно-общественное.

Исторический вопрос об этом значении Гоголя, как было замечено, до сих пор не исчерпан. Называют предрассудком мнение, что Гоголь был у нас пионером реализма или натурализма, что им сделан был переворот в российской литературе, прямым последствием которого является литература второй половины XIX века — начала XX века; говорят, что эта заслуга Пушкина, а Гоголь только следовал общему течению тогдашнего развития и представляет лишь одну из ступеней приближения литературы из заоблачных высот к действительности, что гениальная меткость его сатиры была чисто инстинктивная и произведения его поражают отсутствием каких-либо сознательных идеалов — вследствие чего он и запутался потом в лабиринте мистико-аскетических умствований; что идеалы позднейших писателей не имеют с этим ничего общего и потому Гоголь с его гениальным смехом и его бессмертными творениями никак не следует ставить впереди нашего века.

Но в этих суждениях есть ошибка. Прежде всего, есть разница между приемом, манерой натурализма и содержанием литературы. Известная степень натурализма восходит у нас еще к XVIII веку; Гоголь не был здесь новатором, хотя и здесь шел уже дальше Пушкина в приближении к действительности.

Но главное было в той яркой новой черте содержания, которая до него, в этой мере, не существовала в литературе. Пушкин в своих повестях был чистым эпиком; Гоголь — хотя бы полуинстинктивно — является писателем социальным. Не важно, что его теоретическое мировоззрение оставалось неясным; исторически отмеченная черта подобных гениальных дарований бывает та, что нередко они, сами не отдавая себе отчета в своем творчестве, являются глубокими выразителями стремлений своего времени и общества.

Одними художественными достоинствами невозможно объяснить ни того энтузиазма, с каким принимались его произведения в молодых поколениях, ни той ненависти, с какою они встречены были в консервативной толпе общества. Чем объясняется внутренняя трагедия, в которой провел Гоголь последние годы жизни, как не противоречием его теоретического мировоззрения, его покаянного консерватизма, с тем необычайным социальным влиянием его произведений, которого он не ждал и не предполагал?

Произведения Гоголя совпадали с зарождением социального интереса, которому они сильно послужили и из которого после уже не выходила литература. Великое значение Гоголя подтверждается и отрицательными фактами. В 1852 за небольшую статью в память о Гоголе Тургенев был подвергнут аресту в части; цензорам велено было строго цензуровать все, что пишется о Гоголе; было даже запрещено говорить о Гоголе. Второе издание «Сочинений», начатое в 1851 самим Гоголем и не оконченное вследствие этих цензурных препятствий, могло выйти только в 18551856…. Связь Гоголя с последующей литературой не подлежит сомнению.

Сами защитники упомянутого мнения, ограничивающего историческое значение Гоголя, признают, что «Записки охотника» Тургенева являются как бы продолжением «Мертвых душ». «Дух гуманности», отличающий произведения Тургенева и других писателей после Гоголя, в среде русской литературы никем не был воспитан более Гоголя, например, в «Шинели», «Записках сумасшедшего», «Мертвых душах».

Точно так же изображение отрицательных сторон помещичьего быта сводится к Гоголю. Первое произведение Достоевского примыкает к Гоголю до очевидности, и т. д. В дальнейшей работе новые писатели совершали уже самостоятельные вклады в содержание литературы, как и жизнь ставила и развивала новые вопросы, — но первые мысли были даны Гоголем.

Делались определения Гоголя с точки зрения его украинского происхождения: последним объясняемо было до известной степени его отношение к русской жизни. Привязанность Гоголя к своей родине была очень сильна, особенно в первые годы его литературной деятельности и вплоть до завершения второй редакции «Тараса Бульбы», но сатирическое отношение к русской жизни, без сомнения, объясняется не его национальными свойствами, а всем характером его внутреннего развития.

Несомненно, однако, что в характере дарования Гоголя сказались также и национальные черты. Таковы особенности его юмора, который остался единственным образцом в своем роде в русской литературе. Украинское и русское начала счастливо слились в этом даровании в одно, в высокой степени замечательное явление.

Издания

Далее перечислены издания сочинений Гоголя в порядке их опубликования в течении его деятельности.

Первое собрание сочинений подготовлено было им самим в 1842. Второе он начал готовить в 1851; закончено оно было уже его наследниками: здесь в первый раз появилась вторая часть «Мертвых душ».

В издании Кулиша, в шести томах, 1857, впервые появилось обширное собрание писем Гоголя (два последние тома).

В издании, подготовленном Чижовым (1867), напечатаны «Выбранные места из переписки с друзьями» в полном объёме, с включением того, что в 1847 не было пропущено цензурой.

10-е, издание, вышедшее в 1889 под редакцией Н. С. Тихонравова, лучшее из всех, опубликованных в XIX веке: это — научное издание с текстом, исправленным по рукописям и собственным изданиям Гоголя, и с обширными комментариями, где подробно изложена история каждого из произведений Гоголя по сохранившимся рукописям, по его переписке и иным историческим данным.

Материал писем, собранный Кулишом, и текст сочинений Гоголя стали пополняться, особенно с 1860-х: «Повесть о капитане Копейкине» по рукописи, найденной в Риме («Р. архив», 1865); неизданное из «Выбранных мест» сначала в «Р. арх.» (1866), потом в издании Чижова; о комедии Гоголя «Владимир 3-й степени», Родиславского, в «Беседах в Общества любителей российской словесности» (М. 1871).

Исследования текстов Гоголя и его писем: статьи В. И. Шенрока в «Вестнике Европы», «Артисте», «Р. старине»; г-жи Е. С. Некрасовой в «Р. старине» и особенно комментарии г. Тихонравова в 10-м издании и в особом издании «Ревизора» (М. 1886).

О письмах есть информация в книге «Указатель к письмам Гоголя» г. Шенрока (2-е изд. М. 1888), необходимый при чтении их в издании Кулиша, где они пересыпаны глухими, произвольно взятыми буквами вместо имен и другими цензурными умолчаниями.

«Письма Гоголя к князю В. Ф. Одоевскому» (в «Р. архиве», 1864); «к Малиновскому» (там же, 1865); «к кн. П. А. Вяземскому» (там же, 1865, 1866, 1872); «к И. И. Дмитриеву и П. А. Плетневу» (там же, 1866); «к Жуковскому» (там же, 1871); «к М. П. Погодину» от 1833 (не 1834; там же, 1872; полнее, чем у Кулиша, V, 174); «Записка к С. Т. Аксакову» («Р. старина», 1871, IV); Письмо к актеру Сосницкому о «Ревизоре» 1846 г. (там же, 1872, VI); Письма Гоголя к Максимовичу, изданные С. И. Пономаревым и т. д.

Биографические и критические материалы

  • Белинский, «Сочинения», т. I, III, VI, XI и множество упоминаний в тексте.
  • «Опыт биографии Гоголя, со включением до сорока его писем», соч. Николая М. (г. Кулиша; СПб. 1854), и другое, распространенное издание: «Записки о жизни Г., составленные из воспоминаний его друзей и из его собственных писем» П. А. Кулиша. Два тома, с портретом (СПб. 185657).
  • Но тот же автор, бывший ранее панегиристом, восстал против малорусских повестей Гоголя в «Р. беседе» (1857) и особенно в «Основе» (186162), на что тогда же ответил ему в «Дне» Максимович.
  • Н. Г. Чернышевский, «Очерки Гоголевского периода русской литературы» («Современник», 185556, и отдельно, СПб. 1892); об издании «Сочинений и писем Гоголя» г. Кулиша, «Современник» (1857, № 8), и в «Критических статьях» (СПб. 1892).
  • «Воспоминание о Г.» Лонгинова, в «Современнике» 1854 г., № 3
  • «Воспоминания о Гоголе (Рим) летом 1841 года» П. Анненкова, «Библиотека для чтения», 1857, и в «Воспоминаниях и критических очерках», т. I. (СПб. 1877)
  • «Воспоминания» Л. Арнольди, «Р. вестник» 1862, № 1, и в новом отдельном издании
  • «Воспоминаний» Я. Грота, «Р. архив», 1864.
  • «Воспоминания» (о римской жизни Г.) М. Погодина, «Р. арх.», 1865
  • «Воспоминания гр. В. А. Соллогуба», там же, 1865, и в отдельном издании (СПб. 1887)
  • «Воспоминания» Н. В. Берга, «Р. стар.», 1872, V
  • Важна переписка друзей Гоголя, касающаяся его дел: Жуковского, Плетнева, г-жи Смирновой, князя Вяземского, и их биографии.
  • О. Н. Смирновой «Etudes et Souvenirs» в «Nouvelle Revue», 1885, книги 11—12.
  • «Детство и юность Гоголя» Ал. Кояловича, в «Московском сборнике» Шарапова (М. 1887).
  • «Появление в печати сочинений Гоголя» в «Исследованиях и статьях по русской литературе и просвещению» Сухомлинова, т. II (СПб. 1889).
  • «История моего знакомства с Гоголем» С. Т. Аксакова, «Р. арх.»., 1890, и отдельно (см. «Вестник Европы», 1890, кн. 9).
  • «Гоголь и Иванов» Е. Некрасовой, "Вестник Европы, 1883, кн. 12; ее же, «Об отношениях Гоголя к гр. А. П. Толстому и гр. А. Е. Толстой», в «Сборнике в память С. А. Юрьева» (М., 1891).
  • «Гоголь и Щепкин» Н. С. Тихонравова, «Артист», 1890, № 1 — «Воспоминания о Гоголе» княгини Н. В. Репниной, «Р. Архив», 1890, № 10.
  • О «Мертвых душах» (опыт раскрытия их цельного плана) Алексея Веселовского, «Вестник Европы», 1891, № 3.
  • П. В. Владимирова, «Из ученических лет Г.» (Киев, 1890).
  • «Очерк развития творчества Г.» (Киев, 1891).
  • «Об отношении Гоголя к матери» г-жи Белозерской, «Р. старина», 1887; г-жи Черницкой о том же, «Исторический Вестник», 1889, июнь; М. А. Трахимовского, «Рус. старина», 1888
  • «Гоголь в своих письмах» Ор. Миллера, в «Р. старине», 1875, № 9, 10, 12.
  • Ряд биографических работ В. И. Шенрока объединяется в «Материалах для биографии Гоголя» (тома первый и второй, М. 18921893).
  • Необходимо также отметить биографические сообщения О. Н. Смирновой, в «Северном вестнике» (1893).
  • Об историческом значении Гоголя ср. также Скабичевского, «Сочинения» (т. II, СПб., 1890, об историческом романе), и «Историю новейшей русск. литературы» (СПб., 1891);
  • Пыпина, «Характеристики литературных мнений 182050-х гг.» (2-е изд., СПб., 1890).
  • Обзор литературы о Гоголе сделан был г. Пономаревым в «Известиях» Нежинского филологического института за 1882 и в «Библиографическом указателе о Н. В. Гоголе от 1829 по 1882» г. Горожанского, в приложении к «Русской мысли» (1883); наконец, вкратце — в книге г. Шенрока.
  • Белинский В. Г. О Гоголе. Статьи, рецензии, письма. — М. 1949.
  • Н. В. Гоголь в воспоминаниях современников. — М.-Л. 1952.
  • Шенрок В. И. Материалы для биографии Н. В. Гоголя. т. 1-4. — М. 1892-98.
  • Машинский С. И. Гоголь и «дело о вольнодумстве». — М. 1959.
  • Н. В. Гоголь в русской критике. — М. 1953.
  • Гиппиус В. В. Творческий путь Гоголя, в его книге: От Пушкина до Блока. — М. — Л. 1966.
  • Белый А. Мастерство Гоголя. — М. — Л. 1934.
  • Переверзев В. Ф. Творчество Гоголя, 4 изд. — Иваново-Вознесенск. 1928.
  • Поспелов Г. Н. Творчество Н. В. Гоголя. — М. 1953.
  • Храпченко М. Б. Творчество Гоголя, 3 изд. — М. 1959.
  • Степанов Н. Л. Гоголь. Творческий путь, 2 изд. — М. 1959.
  • Гуковский Г. А. Реализм Гоголя. — М. 1959.
  • Ермилов В. В. Гений Гоголя. — М. 1959.
  • Войтоловская Э. Л., Степанов А. Н. Н. В. Гоголь. Семинарий. — Л. 1962.
  • История русской литературы XIX века. Библиографический указатель. — М. — Л.1962.
  • Морщинер М. С., Пожарский Н. И. Библиография переводов на иностранные языки произведений Н. В. Гоголя. — М. 1953.

Ссылки



При написании этой статьи использовался материал из Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона (1890—1907).
 
Начальная страница  » 
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
0 1 2 3 4 5 6 7 8 9 Home